Симор: Введение

К 26-й годовщине Чернобыля – мощнейший Лизин фильм про Припять.




Ну и чтоб два раза не вставать, итоги минувшего. Потому как год, как ни крути, от весны до весны был.

Таксист кручинится:

– Эти суки все профессии изощренно поубивали. Вот брат мой, скажем, токарь высшего разряда, уникальный мастер, шарик в шарике вытачивал, ему за это на заводе "Москвич" подарили; и кому он сейчас нужен? Или вот я – тридцать лет за баранкой, единственный в парке без навигатора езжу, любую пробку с закрытыми глазами облетаю, а получаю сколько же, сколько двадцатилетний сопляк с навигатором! Раньше таксиста все уважали, знакомством гордились, а теперь я кто? Никто, нет меня, не существую.

Так и катили по несуществующей ночной Москве, несуществующими арбатскими переулками двое несуществующих; Москва, как река, затухала.

Продолжение истории про таксиста и «Ашан».

В пятницу едем с Веснушкой на такси затовариваться в «Алые паруса», и старый знакомец, водитель-армянин интересуется, почему туда, а не в его любимый магазин. Объясняем. Возмущается.

– Зачем обижаете, а? Я с братом в «Ашане» несколько лет проработал, у нас отличные продукты, дешевые, качественные, свежие! За свежестью следим как за ребенком, мамой клянусь! Возьмем колбасу: за неделю до истечения срока годности относим домой и жарим на ней яичницу, сами едим, даже кошкам не даем! И так во всем! Или вот одежда: как выходит из моды, уносим в заднюю комнату и бросаем в гидравлические дробилки! Кладем в машину брюки: брямц! – вылетает конфетти, кладем ботинки: брямц! – конфетти, кладем рубашки: брямц! – конфетти!

– А конфетти, – понимающе кивает Веснушка, – в колбасу кладете?

Очередной тачила определил во мне земляка и полдороги в редакцию втачивал, какую рыбу он ловит в нашем Тропаревском пруду.

Напомнил любимую с детства игру "Рыбалка" на магнитиках – начал с плотвы, пескарей, лещей, окуней и карасей; ободрившись молчанием перешел к ершам, карпам, налимам, метровым щукам и полутораметровым сомам.

Перед исповедью о "маленькой голове на длинной змеиной шее" истово перекрестился на "Ашан".

Ужинаем с Гридасовым и Курицыным; Вячеслав Николаевич рассказывает, что дописал, наконец, книжку про Набокова.

– Роман? – спрашиваю.

– Не, не роман, такая занимательная филология. Миллион знаков.

– Ого! И сколько из них про нимфеток?

– Нисколько. Книжка так и называется: "Набоков без Лолиты".

– А про что же она тогда?

Слава задумывается.

– Ну, например, про онанизм.

– Вот ты смеешься, когда я говорю, что хипстеры опутали нас по рукам и по ногам, – сказал Сапрыкин, – но я с тобой иду на спор. Сходи в штаб митинга 24 декабря, пройди подряд десять кабинетов, и если в восьми не будут сидеть хипстеры, я выставлю тебе и любым твоим друзьям стол в «Жан-Жаке» и даю клятву больше ни разу не говорить об хипстерах!

– Вы это всерьез?! – спросил я, пораженный таким оборотом разговора. Дело в том, что его домыслы об хипстерах никогда не опирались на цифры, а теперь он вдруг прямо обратился к статистике.

– Конечно, – сказал Сапрыкин и, приподняв львиномордую айву, внюхался в нее, как эстет в розу, – но если ты проиграешь, ты выставишь мне стол и признаешься перед всеми моими друзьями, что ты был слепой телок, которого Сапрыкин всю жизнь тыкал в сосцы правды. Только когда будешь заказывать стол, скажи, что Сапрыкин будет за столом, а то тебе подсунет плохое вино... тот же хипстер!

Через двадцать минут я уже был возле здания штаба. Пошел по коридору и, отсчитав справа десять кабинетов и распахнул дверь.

За столом сидел лысоватый немолодой хипстер, и, когда я открыл дверь, он посмотрел на меня с тем неповторимым выражением тусклого недоумения, с которым смотрят только хипстеры, и притом только на чужаков.

Я быстро закрыл дверь и направился к следующему кабинету. Толкнул дверь, и сразу же мне в лицо ударила громкая хипстерская речь. За столом сидел хипстер, и двое других хипстеров стояли у стола. Говорили все трое, и все трое замолкли на полуслове, как только я появился в дверях, словно обсуждался план заговора. Замолкнув, все трое уставились на меня.

Гейзер паники вытолкнул в мою голову мощную струю крови! Я распахивал дверь за дверью, и, как в страшном школьном сне, когда тебе снится, что экзаменатор отвернулся от стола и разговаривает с кем-то, а ты переворачиваешь билеты в поисках счастливого, но в каждом незнакомые вопросы, а ты все ищешь счастливый билет, уже тоскуя по первому, который все-таки был полегче остальных, а счастливый все не попадается, а экзаменатор вот-вот повернется к столу…

Так я открыл восемь дверей, и в каждом из восьми кабинетов сидел хипстер. В отчаянии я открыл девятую дверь. В кабинете оказался очень молодой хипстер, и он очень доброжелательно посмотрев на меня. Я рванулся к нему и замер у стола. Сидя за столом, он кротко и внимательно следил за мной.

– Извините, – сказал я, – я хочу вам задать один вопрос.

– Пожалуйста, – ответил он, застенчиво улыбаясь.

– Вы хипстер? – спросил я, самой интонацией голоса умоляя его оказаться нехипстером или в крайнем случае отказаться от хипстерства.

Молодой человек заметно погрустнел. Потом, бессильно прижав ладони к груди, он встал и, склоня как бы отчасти признающую себя повинной голову, промолвил:

– Да... А что, нельзя быть хипстером?

– Нет! Нет! – крикнул я, – что вы! Конечно, можно! Правь, Хипстерия, правь! – С этими словами я выскочил из кабинета и, не переставая бормотать. – Правь, Хипстерия, правь! – скатился с третьего этажа и вырвался на воздух.

Среди гостей, которых Сапрыкин привел в «Жан-Жак», почти все оказались хипстерами.

Какое бы сложное социальное движение не встретилось вам на пути, вы прежде всего стремитесь его упростить. Либо верой, либо неверием. И если уж верите, то аж до обомления, до преданнейшего щенячьего визга. А если не верите, то со сладострастием харкаете растравленной желчью на все идеалы и на ложные, и на истинные. Перри Мэйсон говаривал: улики сами по себе не страшны, страшна неправильная интерпретация. То же с политикой: жулье интерпретирует так, как ему выгодно, а мы, простаки, подхватываем готовую интерпретацию.

…Да, ненавижу старый мир. Глупость его ненавижу, равнодушие, коварство, фашизм... А что я без всего этого? Это хлеб мой и вода моя. Очистите вокруг меня мир, сделайте его таким, каким я хочу его видеть, и мне конец. Восхвалять я не умею, ненавижу восхваление, а ругать будет нечего, ненавидеть будет нечего – тоска, смерть... Новый мир – строгий справедливый, умный, стерильно чистый – я ему не нужен, я в нем нуль. Я был ему нужен, когда боролся за него. А раз я ему не нужен, то и он мне не нужен, но если он мне не нужен, то зачем я за него дерусь?

Накануне митинга революционерка Лиза заявляет, что не хочет никуда идти, включает Beatles, рисует слонов в удавах, обнимается с ОМОНом, жалуется, что ее зачморили, отключает связь носом и удивляется, почему у десятков тысяч людей разом пропало чувство комического.

Вообще это правда: квартиры нужно не ремонтировать, а реконструировать. А то действительно вандализм: поналепили жэка-панели на пэвэа вместо бабушкиного хрусталя, макинтоши вместо канделябров, на кухне нельзя жену поднять: будет ударяться головой о посудомоечную машину. А евроокна? Солнце заходит – выходит, заходит – выходит. Теща правильно говорит: очень вредно для зрения! И главный вопрос: дверные ручки! Где советские дверные ручки из семидесятых, я спрашиваю?! 


Маслова в гостях была, коллега ваша, я ее завел в угол и говорю: Лидусик, потрогай! Она трогает и смеется, трогает и смеется.

Революционерка Лиза оставляет Домик, надевает Черный Капюшон, штурмует Белый Замок и попадает под замок.



Питер Джексон стоит на коленях, но не хуй сосет, а просто на коленях.